Изя Вайснегер (izyaweisneger) wrote,
Изя Вайснегер
izyaweisneger

Хранитель еврейского языка

Сегодня исполняется 104 года со дня рождения классика литературы на идиш
Ихила Ициковича Шрайбмана.
Его без преувеличения можно назвать великим писателем, оказавшим серьёзное влияние не только на идишистскую литературу, но и всемирную.

Я мог бы написать о его литературных заслугах, но это уже сделано не раз людьми, для которых идиш является родным языком.

Поэтому напишу здесь о том, что больше всего поразило лично меня в жизни этого человека.

Так вот наибольшее впечатление на меня произвела его преданность Родине, важной составной частью которой был и его родной идиш.

Ихил Шрайбман прожил всю жизнь в Молдавии - там, где родился.

Единственным изменением в его жизни был переезд из деревни Рашков, где родился писатель, в Кишинёв.

Наверняка человек с его талантом, а Шрайбмана часто сравнивали с классиком еврейской литературы Ицхоком Лейбушем Перецем, мог сделать и карьеру, и стать известным всему миру гораздо раньше, если бы он начал писать свои произведения, скажем, на русском языке.

Но Ихил Шрайбман всю жизнь оставался верен идишу и писал свои произведения именно на этом языке.

Это было очень не просто после Катастрофы европейского еврейства.

К тому же и в еврейском анклаве Палестины решили заменить идиш ивритом.

Казалось, язык с тысячелетней историей и богатая литература на идиш обречены.

Но этого не произошло и во многом благодаря Ихилу Шрайбману, который не только писал свои произведения на идиш - он стал, в буквальном смысле слова, хранителем этого удивительного языка.

После воссоединения Бессарабии с СССР в 1940 году, советская власть тепло приняла писателя.

В годы Великой Отечественной Войны Шрайбман писал для "Эйникайт"(Единство)- официальной газеты Еврейского Антифашистского Комитета, а в 1961 году вошёл в редколегию только созданного главного издания СССР на идиш "Советиш Геймланд" (Советская Родина) и являлся его постоянным автором вплоть до закрытия журнала в 1991 году.

В совершенстве владея русским и румынским языками Ихил Шрайбман перевёл на идиш произведения Исаака Бабеля и классиков молдавской литературы, в частности - Иона Друце и Иона Чобану.
Без Шрайбмана едва ли стало бы возможным открытие в Москве при литературном институте Высших писательских курсов на языке идиш.

После 1991 года Шрайбмана награждают различными престижными международными премиями и публикуют во всех изданиях на идиш по всему миру: от Иерусалима до Нью-Йорка.

В родной Молдавии Шрайбмана наградили титулом "Магистр литературы" и государственными медалями.



Дабы читатели могли оценить силу его таланта, приведу здесь небольшие отрывки из его романа "Семнадцатилетние"

Это перевод. Но, оцените, нет, не психологизм, а скорее душевность шрайбмановского стиля.

Это действительно выдающийся писатель в одном ряду с Шолом Алейхемом и Ицхоком Перецем.

Он трудился буквально до последнего дня своей жизни - писатель и хранитель литературы на идиш.

Некоторые знатоки идишистской культуры считают, что вместе с Шрайбманом умерла и литература на идиш в Молдавии.

Хочется верить, что это всё-же не так.


"Старый Вестлер руководил тюремным комитетом...
Каждый вечер, перед отбоем, старый Вестлер завел в камере особый час. В этот час каждый должен был работать над собой — месить, лепить, воспитывать свою честность. Честность в широком смысле. Искренность. Товарищество. Чистоту. Выдержанность. Преданность. Даже просто доброту.

Своего рода час вечерней молитвы перед тем, как лечь спать. Или: своеобразная вечерняя гимнастика — гимнастика души. Тогда мы это называли проще, точнее и, наверно, немного суше: час самокритики.

Старый Вестлер руководил этим часом сам. Каждый в отдельности должен был бичевать себя. Встать и во весь голос, чтобы все слышали, разбирать свой прожитый день, выискивать в себе грехи, совершенные за день. Сказал сегодня товарищу не то слово, что надо; даже только посмотрел косо; только подумал плохо; чувство жадности, скажем, когда брал в руки миску с едой; капля сомнения, лень, зависть, лесть, и так далее, и так далее. Слово «честность» у старого Вестлера было самым главным словом. Он ставил его превыше всего. Оно вбирало в себя все. И силу мир переделать, и в будущем переделанном мире — лицо его. Он выговаривал это слово с каким-то трепетным благоговением. Могло показаться, что он всю жизнь свою больше сидел в тюрьмах, чем был на свободе, ради этого одного святого слова. Он требовал его от каждого из нас с какой-то детски-наивной преувеличенностью. Он требовал его в наших делах и в наших помыслах. В самом большом и в самой последней мелочи".



.....Крутится среди нас в камере молодой человек лет двадцати с чем-то, коротенький и толстенький, с лысинкой на голове, в одном только выцветшем жилете с двумя иголками возле верхнего кармашка, обмотанными белой и черной нитками, носит пару тряпичных тапок на ногах, темную рубашку с распахнутым воротником под жилетом. Спина его слегка согнута, лицо чуть бледновато, и, хоть он еще слишком молод, чтобы отпечаталось на нем его ремесло, и хоть на шее его не висит сейчас сантиметр, как-то сразу видно, что этот молодой человек — прирожденный портной.

Он крутится среди нас посторонним, неожиданным, как неожиданно одетый среди голых. Больше молчит, чем говорит. Прислушивается всем своим удивленно-бледным лицом, что говорят другие. Если он спрашивает что-нибудь у кого-нибудь, спрашивает он с «извините, пожалуйста». Меня он зовет реб Ихил. Когда он хочет мне что-то сказать или спросить меня о чем-то, он делает за мной следом пару нерешительных шагов, касается пальцем моей спины, как бы постучав, можно ли ему в меня войти, и говорит просительно-мягким, местечково-бессарабским поющим голосом:

— Так что же вы говорите, из этого когда-нибудь что-нибудь выйдет, а?

— Что ты мне выкаешь? Как тебе не стыдно?

— Что за разница? Мы знаемся уже разве давно? Я думаю, эта идея, конечно, хорошая идея. Но вы же видите, что делается. Бандиты. Головорезы. Ни за что ни про что сижу здесь я. Тюрьмы ведь были построены для воров и разбойников. Так делается как раз наоборот. Они лишь тех сажают, которые против воровства и разбоя. Чтоб он лопнул, этот мир. Как меня зовут Нусн. — Он прокашливается и смеется: — Я портной. Так сидел бы я хоть за какой-нибудь остаток. Вы знаете, что это такое? Так я вам сейчас расскажу..."

Старый Вестлер назначил товарища, чтобы тот каждый день вел с Нусном легкие «теоретические» беседы. И Нусн внимал. Товарищи, видит он, уважают его, наверно. А он, чувствует он, тоже уважает их очень. Он бы их всех обшил и одел, только нет ничего под рукой. Он прямо просит, чтобы ему дали делать хоть что-нибудь. Народ ходит по камере — сегодня один, завтра другой — в одних пиджаках, с голыми коленями, а Нусн сидит на нарах, скрестив по-турецки ноги, сидит оживший, он в своей стихии, и с песенкой под носом зашивает у брюк распоротые швы, укрепляет пуговицы, заштопывает дыры, обрасывает каким-то удивительным зигзагом протертые, растрепавшиеся манжеты понизу.

Этот случайный здесь единецкий портняжка меняется, видим, день ото дня. С каждым разом он становится все разговорчивее. Начинает вмешиваться понемножку в беседы. Даже вваливаться без своего «извините, пожалуйста».

Больше всего, что он видит здесь и слышит здесь целый день, говорит он, запал ему в душу последний час дня, вот этот час перед отбоем. Такого вообще себе не представить.

Расскажи кому-нибудь, так не захотят поверить. Одного этого, говорит он, уже стоила вся история, что с ним произошла, вся беда, что свалилась на его голову.

Хоть он и говорит мне уже, слава богу, «ты», иногда, тем не менее, он еще трогает пальцем мою спину, как бы постучав, можно ли ему в меня войти, и говорит своим мягко-просительным, поющим голосом:

— Слышишь, что я тебе скажу, боюсь, что я уже-таки пропащий.

— Глупости, — отвечаю я. — Ничего им не поможет. Суд должен будет тебя освободить.

— Не. Не это. Я имею в виду — ты же видишь, что делается: я начинаю становиться человеком.

Я как раз не очень понимаю, что он имеет в виду.

— Ну так хорошо, почему же вдруг пропащий?

— У меня ведь жена с ребенком.

— Чтоб они тебе были здоровы, — говорю я, — тем более хорошо. Они только радоваться будут.

— Прикидываешься. У меня за них душа болит. Я уже буду ошиваться все время по тюрьмам. Ну а как теперь поднимется у меня рука на этот кусочек? Так нужна мне была вся эта история, а?

И он смеется таким добрым мелким смешком, Нусн".

http://libook.info/page,1,142869-dalee....html
Subscribe

  • Мои твиты

    Вт, 22:40: Мой комментарий к записи «Коровушки» от abyssal_being https://t.co/Rq6QKgXSVV Вт, 23:27: Поздравление Иуде…

  • Мои твиты

    Пн, 20:07: БАГАЦ распорядился признавать пройденные в Израиле реформистские и консервативные гиюры Высший суд справедливости…

  • Мои твиты

    Пн, 02:15: Ну так в этом ещё Гитлер убедился, что русские непрошибаемый народ.))) https://t.co/58qy2q5X0s

promo izyaweisneger february 14, 2017 08:00 13
Buy for 10 tokens
На дружбу дружбой отвечаю. На вражду - враждой. На комментарий - комментарием. На репост - репостом(Без порно и политики.) На лайк - лайком. :-)
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments